Hunting with the Old Believers

Занимательная статья журналиста Бена Джуды из британского Standpoint про охоту на рысь с русскими старообрядцами в Туве. Русский перевод статьи помещаем после английского текста.


Hunting the Lynx with the Old Believers
January/February 2014

judah1_0 in Tuva

The old man and the river: Old Believer Fedya, aged 58, has killed seven bears in his time as a hunter

judah2_1 in Tuva

judah3_0 in Tuva

«Look. Here it is. We killed it for you». Fedya holds up the lynx skin, which can fetch up to £300 on the Chinese market

Once the jeep had crashed I calmed down. It was a Soviet jeep, a UAZ, and it was now lodged between a birch tree and a ditch. I lifted my head. Nothing was hurt. The mountain road had been frightening. The motor had screeched and heaved over frozen bogs. The snow was thick and fresh. The only marks were animal tracks. We thought we saw a wolf.

The UAZ was stuck. The men were now out of the car and shouting at each other. It was only then that I realised how serious the situation was. We were in Tuva, the remotest of Russia’s ethnic republics, near the Mongolian border, trying to get to its most distant enclave — where, almost a day from the nearest paved road, lies the valley of the Old Believers.

It looked as if we might never make it. They pulled me out of the car and told me to push. The men had chopped down birch trees and were shoving the trunks into the rounds of the wheel to lift the UAZ from the ditch. They swore and ripped up birch trees to fill up the watery mud underneath.

This was Siberia. It was approaching minus 20 degrees Celsius and not saving the jeep was a life-threatening situation. We had about 50km to go and would have to carry our supplies — huge sacks of sugar and flour — through the night and the snow. The wolf was close. The men pointed at fresh tracks.

We were shivering and praying for the battery not to give in when the UAZ finally broke free of the mud with roars and splatters. The release was euphoric. The petrol fumes inside smelt like safety. We drove on. And the men started to tell me a little about their ancestors.

They were Old Believers. Their fore-fathers had first come to Tuva in search of Belovode. This was the first Russian utopia: a mythical land the peasants believed existed out in Siberia down the rivers in the farthest east; a magical kingdom of plenty where the white Tsar ruled with true justice. Whole migrations went in search of it in the 1840s. Peasants believed Tolstoy had been there. It was as late as 1898 that the last Cossack expedition set out to find it.

The Old Believers are the remains of Russia’s great schism. While Peter the Great was building St Petersburg, his Patriarch Nikon set out to reform the Russian Orthodox Church, to purge it of paganism and inconsistency with Greek Orthodoxy. Rituals and the spelling of Christ were modified. The way men crossed themselves was changed.

Schismatics revolted. They said that religious rituals held holiness within them. Modifying them was the equivalent of turning a poem into prose. The meaning may still be there but the poem essentially no longer exists.

Calling themselves the Old Believers in the true faith, they refused Peter’s reforms. The Russian state persecuted them ruthlessly. Thousands torched themselves in their wooden churches rather than convert. They splintered into dozens of rival clergies and the most radical — the priestless — made do without one altogether.

On the eve of the revolution the Old Believers made up maybe 20 per cent of Russia’s population. It was said that if the anathemas on them were ever lifted, half the peasantry would convert to this anarchic, priestless village faith which ruled itself through meeting halls. Today there are only about two million — mostly in exile. And of the priestless a few tens of thousands live out in the most remote forests of Siberia.

Places like Tuva. This country is like a cowboy movie where the white man has lost. This was once the most remote state in the world — annexed by the Soviet Union in 1944 and forgotten by everyone. The natives are Asians, closely tied to neighbouring Mongolia but speaking a Turkic language.

There were great red plans to modernise Tuva. But today there is neither a railway nor a flight to Moscow. On the road south you pass burnt-out teepees and drunk Tuvan horsemen accosting passing cars. The one city, Kyzyl, is mostly wooden shacks and teems with witchdoctors and shamans. Slavs number less than 20 per cent of the population, and are shrinking fast.

Out in the wildest areas live the Russians — a thousand or so of the priestless Old Believers. There is no road to these hamlets. You drive south for five hours. Then down a mountain track. To get farther you have to cross the winding River Yenesei twice. The Old Believers like it this way. They control the barge and it keeps the Tuvans out.

That night we crossed the Yenesei on a small raft through rough winds. I woke up in a time capsule. The village of Erjei. It is one of the four Old Believer villages in the curling valley of the lower Yenesei. There are no roads linking them, only the water, and the farther up river you go the more fundamentalist they become until you reach the scattered homesteads that refuse to touch many aspects of the modern world. Erjei has no television, no internet, no postal service, no sewerage and no newspapers. It had come to terms with a few technologies — mobile phones, tough old Soviet jeeps and electric lights. But the villagers had not meaningfully changed their lives.

That morning I met Ekaterina, a pretty old woman in a green headscarf. She talked about Peter the Great as the Old Believers have for centuries — as the Devil. «He brought tobacco and potatoes and heresy to Russia.» He was the biblical snake. Everything that had gone wrong in Russia they traced back to him. Dangerous technologies and Western ideas, they were all his fault. «Peter cursed Russia.»

Every home is wooden and every family has fierce hunting dogs and a cow. They treasure metalworked icons of the Virgin handed down over hundreds of years. These sit on little makeshift shelves watching over cramped bedrooms. They had come to Tuva with the Old Believers from the Urals and inner Siberia — or as they said, «from Russia».

I ate at simple tables and talked through the afternoon. They asked about me. «Tell me…in London do the women also pick the berries?» I asked about them. The women all wore headscarves. The men all grew their beards long. They eat only from their own cutlery. Their children still walk three kilometres to school across the river. The road winds through the forest and they sometimes see bears there. The week I was there a wolf had been spotted. The mothers were worried.

There are no jobs in the valley. There is no economy. But everybody is busy. The women are home keepers but they also milk the cows. Their husbands hunt. Every winter they go into the forests for three months to hunt squirrels, sables, bears and lynx. These furs they sell to the Russian and Chinese merchants who come to the village knocking on their doors.

This is how Russian villages always used to be. But the valley of the Old Believers is no longer normal. Russia’s countryside is no longer dying. It is already dead. Cottages with smashed windows half-sunk into the mud, abandoned but for the pensioners and the alcoholics. Drunks stammer on street corners. Needles and wild dogs lie everywhere. These are places where the forest animals are losing their fear of humans.

In the valley of the Old Believers are the last living Russian villages. Never had I seen so many Russian children. Or new wooden cottages. Not once in the two weeks I spent in Erjei did I see a drunk. These are villages little touched by Russia’s plagues of addiction. There were drinkers, of course. I smelt their breath. I met men with gnarled red noses and heard about a sick couple that lived by the Yenesei and spent all their money on beer. But alcohol was not a plague.

The priestless once had strong prohibitions on all forms of vodka. These have since lapsed. Instead, they rigorously observe months of dry fasts throughout the year. Nor do the men drink seriously when hunting. They are more or less dry for three months of the year.

Nobody knows exactly why Russia has such epidemic alcoholism. The writer Oliver Bullough believes the answer has to do with trust. Stalin’s campaign to force the peasants into collective farms and break from the Orthodox Church cut Russians off from their land and their identity; the camps and the political police from each other. The USSR destroyed the village units of Russian society long before it destroyed itself. Cheap vodka filled the void.

This is what the Old Believers had run away from. The first wave from the Urals in the 1920s joined the searchers for Belovode in independent Tuva. A second wave followed from inner Siberia in the 1960s, when Nikita Khrushchev renewed the war on God.

The valley of the Old Believers was left untouched. They were never collectivised and only loosely controlled. They were decreed state hunters, which meant in practice the men were given a salary, free guns and bullets, in exchange for their pelts. They were told they were filling urgent orders for fur in England and left to their own devices in the Taiga-Russian for jungle-thick Siberian forests.

Village life was ignored. This meant the Old Believers were never cut off from their way of life. It is unclear why the valley was spared — perhaps because the Soviet state had grown cynical and imperial by the 1950s. In annexed Tuva it suited them to have white people living along an impossibly remote but strategic valley leading to Mongolia.

Most probably it is because the Old Believers’ villages were priestless. There was nobody to arrest. Centuries of home worship was a way of praying uniquely well suited to evading the KGB. More importantly, the villages and the homesteads up the Yenesei were so inaccessible that they were impossible to control without mass deportations.

The Party could never quite locate the Old Believer monasteries and the hermits out in the Taiga whom the villagers would turn to. Families, even whole villages, of Old Believers that had been out of contact with other Russians since the revolution, were frequently found by Soviet geologists across Siberia until the 1980s, when such expeditions stopped.

I felt trust and pride in Erjei. I spent long afternoons eating pancakes and drinking forest tea with the old women. The elders of the village still refused to use any technology at all — motors, lighting, mobiles — nothing. Their homes were decorated with plastic wall hangings of forests and framed knick-knack artwork of bright woodlands. They smiled: «We know where the Taiga families are. Those that have been hiding for a hundred years. But we won’t tell you.»

That day the men were preparing to depart for the Taiga. I prepared to leave with long-bearded Fedya. They called him the old man. He was 58. His two brushes with the state had left him horrified about anything outside the valley. The first was when he was conscripted in 1973 and sent to Kamchatka. «Prison camps…even the bears were in prison camps.»

His second was in 2007. Pulling his jeep round a mountain bend he found himself arrested for «terrorism». Traffic policemen flung open his boot to uncover an arsenal of unlicensed shotguns. They locked him in a cell for several weeks with six alcoholics he did not get along with.

I was not the first stranger to go hunting with the Old Believers. Three years ago a Belgian with a shiny wristwatch had turned up with a pretty wife and his translator. He wanted to kill a bear. The Old Believers were nervous. The bears were sleeping. To get to the nearest cave  would require a week’s tracking at least, with four hunters and three sleighs. Not to mention the dogs. The Belgian grinned: «Fine. I’ll pay.»

It was a small cave. The hunters fired warning shots and sent the dogs inside. They tried to pull back the Belgian’s wife, who was wearing sunglasses. «My wife is not afraid,» he barked. She took photos of him as he fired four times into the horrified bear. That night in the village they frolicked and drank a bottle of champagne. The Belgians did not offer the Old Believers any. But the villagers kept the bottle, as a candlestick.

Fedya had taken a foreigner into the Taiga the previous year and had mixed feelings about that experience. The man in question was a professional Finnish gold prospector from some multinational mining enterprise. But once they reached the Taiga he suffered several weeklong bouts of paralytic depression. He refused to talk and eventually even to eat.

Fedya was thrown into a panic that the Finn might die before he ordered an about-turn to Erjei. To apologise, he gave the old man a copy of the company’s confidential gold prospects map. But it was in Finnish. Not for want of trying, Fedya had not found a single person in Tuva who spoke Finnish.

Our UAZ was filled for the hunt. We threw in rifles, shotguns, bullets, traps and a sack of dried old bread crusts, not to mention two dogs and the old man’s grandson. We drove along the Yenesei. Every turn was a swerve and every bump was a jolt. These were tracks they dug for themselves.

Old man and boy talked about bears. The 15-year-old had seen one on the way to school. Fedya had killed seven in his time and reminisced. His grandson listened carefully. Like every boy I met in Erjei he wanted to be a hunter. His future lay in the Taiga and not in the classroom. But we were not hunting bears this time. We wanted a lynx. We dreamed of that golden fur. We wanted to catch the most cunning animal in the forest.

The hunters call those three months in the Taiga «the season». Their catch varies but is usually about three lynx, 40 sables and 300 squirrels. If they are lucky these furs fetch up to £10,000. They give £5,000 to their wives for the home. The rest is spent stocking up on rifles and cartridges for the next season. This is why they wanted lynx — there are Chinese who will pay up to £300 a pelt.

Twenty kilometres on and the track stopped. We travelled the next 20 kilometres by boat. The rivers are the motorways of Siberia. In the winter hunters’ jeeps belt up and down them. But the water had not yet frozen. Icebergs floated past us as the old man kicked the engine of his wooden dinghy into action.

There it is — the Taiga. But you feel you have seen this landscape a million times before. In a sense you have — from American action movies, Windows screensavers and advertisements to visit Canada. The mountains looked like giant white rocks covered in a grey lichen. Monotonous white skeletal trees shone with feeble sun along the Yenesei.

The Taiga looks like a land before time. But not to the Old Believers. Fedya explained that every family from the four villages has its own allotment. Each plot is roughly 25 sq km. This is what a hunter prowls all winter.

The Taiga nearest to the villages was thinning out, which is why the hunters now travel further and further down the Yenesei. They have parcelled up the Taiga all the way to the Mongolian border 200 km away. Younger men now leave the valley altogether. They risk the Tuvan forests.

Listening to Fedya explain this process of fur-driven expansion was like listening to the 17th century. This is how the Russian empire was built. Cossacks hunting sable raced ever farther east to the Pacific. Only then did the Tsar lay claim to it.

The hunter’s cabin was on the water’s edge. Roman was there with his sons skinning four squirrels. All he old man’s family used the cabin and Roman was his nephew, a fierce red-bearded man with three little children and a sick baby. He shook my hand. There was dark blood under broken fingernails.

Roman was one of those unlucky boys in what Russians call the «wild Nineties». Those were the years when they cut almost all public services to the valley and cancelled state support for hunting. The Old Believers were on their own again. Schooling broke down: Tuvan horsemen fired warning shots and Roman dropped out of school. He was about 12 and needed at home.

We broke bread in the cabin. This was made of logs reinforced by bark. The roof had half caved in. We slept on bench planks softened by sheepskins. There was only an oil lamp and a wood stove. These would go out after four hours, so we would take turns to chop firewood. I never managed to.

Roman had been hunting the lynx for three weeks. He paced around outside the cabin muttering about the animal, chewing twigs. He had gone as far as the Mongol hieroglyphs on the far mountain snowline but found nothing except confusing circular paw prints.

The oil lamp outlined Fedya’s face as he poured the thin gruel boiled on the wood stove. The children had etched a monster’s face on to its bent side. Hunters eat what they catch in the forest. But today we had caught nothing. The spoons clanked in the old tin bowls.

That night the old man told me about his grandparents’ time. The news of war reached the valley of the Old Believers late, several weeks after the German invasion in 1941. They thought it was the work of the  Antichrist. The war of Gog and Magog. The End.

There was panic. Then the burnings started. Mothers tied up and gagged their children before setting fire to their homesteads reciting the benedictions. Fathers doused themselves in petrol before lighting themselves in ecstatic prayer.

Two years later the Red Army entered the valley. The remaining men were rounded up, loaded onto trucks and taken to the front. Most came back. But Tuva was annexed and the valley put under Soviet control.

These were the last self-immolations of the Old Believers. It had happened many times before. In the 17th century almost 10,000 torched themselves in their wooden churches. These were the souls said to live ruled by the white Tsar beyond in Belovode.

They handed me my gun at dawn. Roman and his sons went along the banks of the Yenesei. We chose to go deeper. The Taiga is a million optical illusions. When you look straight into the distance the countless trees merge until they form one grey sheet, ringing you. You shudder at tree stumps shaped like men. You turn around and it’s exactly as it was in front — snow, thickets, birch, fir, pine. A copy-paste landscape of clones.

You can only follow the hunters’ trail through frozen swamps, under bent birches and over upturned fir trees. You lose their tracks. Branches slice at your face. Exhausted, you stop. Thirsty, you eat the snow. But the hunters are not worried. You too leave tracks. And you continue, much, much more slowly. For hours the hunters are gone. Then suddenly they are there again, looking at you.

The paw prints lead over the ridge. Then nowhere. The old man stopped to smoke. I stared out over unending trees. The longer we spent in the Taiga together the more he asked about England. Fedya was particularly amazed by the concept of gyms. He asked to be explained this again and again. Thinking about an exercise bike sent him into absolute hysterics. But mostly we talked about the lynx.

Two sisters lived farther out in the Taiga, maybe 70 km from the last homestead. They were said to recite whole scriptures from memory and to have healed sick babies when only little girls. They had taken a vow of silence and now lived in the monastery. The desperate made their way there, to toll their bell over emptiness. But the hunters would not take me.

I fell behind again. The Taiga at sunset is the most colourful place in the world. In the space of a few hours the snow goes from a brilliant white to a golden yellow and mauve red. The trees change too, from grey to a deep green, to a russet red, then finally a deep blue black. The snow sparkles with light like diamonds. But I hate it all. I was exhausted, out of breath, almost lost, following the hunters’ tracks as they got closer to the lynx.

Trailing in the twilight, I was terrified. Twice I cocked my rifle when the shape of a fox appeared out of a tree. I hallucinated growls out of the trudge of my snow boots. The light vanished. My blood froze at shapes between the trees.

I repeated: «I am armed. I am armed. I can kill it.» But a scene of confusion that might only last a few seconds flashed in my head — of me unable to fire fast enough. The squeaks the rifle made on my back chilled me. The darkness was almost total. I shot wildly at a stump of wood that for a few seconds took on the shape of a wolf.

The old man had night terrors. They would begin with moans and sudden thrashes. Then shouts. «Grandpa please…» He would roll off the sleeping planks and scuffle on the floor with imaginary animals, sobbing. At times he made shooting sounds with his mouth like a little boy. «No…No…» I lay as still as possible, surrounded by guns and axes and knives, holding my breath.

That morning we found fresh tracks seven kilometres away. They snaked down a snow-clogged stream. It happens quickly when it happens. The hunter freezes, falls silent and fires. The dogs screech wildly. But the lynx has escaped into the farthest Taiga where the snow and the thickets come up to your waist. The old man swears, rips off a branch and beats the dogs for such a cowardly failure.

We followed the lynx into a shaman’s grove. The hunters dipped their guns. Tied to the birches were rags in blue, yellow, white, red and green. Offerings to the spirits of the place. We did not go through. Farther along, we stopped for the dogs to regain the scent. The old man told me there had been a shaman there for many years. But he had died in February. «There is a hermit . . . One of ours . . . 40 kilometres away. He eats raw fish and glides away like a deer when hunters get too close.»

The farther from the valley we trudged the closer we came to Tuvan hunters. They did things differently. They rode on stags and chased animals with six, seven, dogs each. They hunted for days at a time and slept mounted. There were once reindeer herders near the valley. «But the boys are going to the city. There are only a few who still do it now, living out with the deer.» The hunters had tussled with the herders in the past. They were happy the latter were thinning out. More Taiga was now theirs.

We trudged on. Maybe 15 km each day. Only for four or five minutes of those did I stop, breathe and see the white light flickering through the firs. The rest of the time I was looking where to put my feet, following the hunters’ tracks, snapping off branches blocking the way. Hearing again and again, «I am tired, I am thirsty, I am tired.»

When you walk alone for that long you go into a sort of trance. You hear the white noise at the back of your head. More paw prints. Then again nothing. The men were angry. Roman snarled at me. «This is your fault. You need to go . . . silently. He can hear you.»

There was a familiar sight from the highest ridge. White plane trails — dozens and dozens of them. Their noise reverberated through the Taiga like the approach to Heathrow. I found it comforting. We were 1,000 km from the nearest international airport but the valley is directly under the flight path from Beijing.

I tried to count the sounds of Boeings and Airbuses flying overhead, maybe 50, but lost count every day. The hunters stared at them too; Chinese 747s over the Russian Middle Ages. «They started in these numbers maybe 15 years ago.» The planes seemed distant, like spaceships.

It was night again. The cracks in the window let the cold into the hutch. The spit and cackle of the wood stove went on as the boys fell asleep. Now we were only men. Roman reached for an old plastic bottle, took a gulp, and passed it round. The old man sighed after his. It was samogon — moonshine vodka.

«I will kill the lynx.» Roman was looking at me but I could not make out his face. «I will kill it.» He pushed himself close to me and tugged my fleece as he muttered. «I will skin it . . .»

Roman was running out of time. Three weeks ago a Chinese peddler had come to the village. By the big cowshed he handed out boxes of Guonjing tea and promised $700 to whoever could deliver him a lynx pelt that month. «I need that money.»

Samogon does strange things to you. The old man began talking about Belovode again but Roman was not listening. «That’s in the north somewhere.» He passed him the bottle and murmured more about the lynx. How powerful, how beautiful it was.

We finished the bottle. The hunters swapped stories about the Chinese: how they grind up the teeth of lynx for tea and stick needles into their foreheads as they sip it. How they sleep clutching lynx fur cuddlies between their legs at night for fertility. How there are whole cities where people live in glass buildings and eat hamburgers three times a day.

I drank, grew flushed, and paranoid about the hunters and the guns hanging by the hutch door. I went out and looked at the stars. They were so many of them, but I could not remember what any of them were.

This time we left before dawn. But I was not there to see the beautiful animal dash through the thickets and the snow and tumble as it was hit by lead. I did not hear the dogs run after it, yelping and cawing at blood. I did not see the second bullet silence the powerful, luckless beauty.

Roman shot the lynx. That night when I returned hungry to the cabin he pulled out a black plastic satchel and poured it out. The fur slumped out onto the floor. «Look. Here it is. We killed it for you.»

The dogs were happy outside, chewing the lynx’s slender bones and tussling over its entrails and organs. It had been skinned but for the head. It had cotton stuffing for eyes. I picked it up by the neck and shook it. It was so soft. My fingers felt its bony nerves and the shake of its skull inside. I wanted to drop it. It had been alive.


Когда джип застрял, я успокоился. Это был советский УАЗ, а застрял он между березой и канавой. Я поднял голову. Все целы, живы и здоровы. Эта горная дорога наводила страх. Двигатель надсадно ревел на высоких оборотах, и машина пыталась вырваться из плена замерзшего болота. Снег был глубокий и свежий. На нем были видны лишь следы зверей. Нам показалось, что мы заметили волка.

УАЗ застрял прочно. Мужчины вышли из машины и начали кричать друг на друга. Лишь тогда я понял, насколько серьезно наше положение. Мы находились в Тыве, самой отдаленной из этнических республик России, расположенной возле границы с Монголией, и пытались попасть в самый уединенный ее уголок, где в дне пути от ближайшей асфальтированной дороги лежит долина староверов.

Складывалось впечатление, что мы никогда не доберемся до места. Меня вытащили из машины и заставили толкать ее. Мужчины рубили березки и подсовывали стволы под колеса, чтобы УАЗик выбрался из канавы. Они ругались и все рубили и рубили березки, бросая их в чавкавшую под колесами жидкую грязь.

Мы были в Сибири. Температура опустилась почти до 20 градусов ниже нуля. Если не вытащить УАЗик из канавы, наша жизнь окажется под угрозой. Нам оставалось 50 километров пути, и если не вытолкать машину, нам придется всю ночь идти пешком по глубокому снегу, неся на себе тяжелую поклажу — огромные мешки с мукой и сахаром. Неподалеку рыскал волк. Мужчины показывали мне его свежие следы.

Мы дрожали и молились, чтобы выдержал аккумулятор. Наконец, УАЗик с ревом и брызгами вырвался из грязи. Сразу возникло чувство эйфории. Бензиновые пары внутри машины были сладки, как воздух спасения. Мы поехали дальше. А мужчины начали рассказывать мне понемногу о своих предках.

Они — староверы, или старообрядцы. Их предки пришли в Тыву в поисках Беловодья. То была первая русская Утопия — мифическая сибирская земля в верховьях рек на самом дальнем востоке, в существование которой верили крестьяне, — сказочное царство изобилия, где честно и справедливо правит белый царь. В поисках Беловодья в 1840-х годах сюда одна за другой отправлялись целые волны переселенцев. Крестьяне верили, что здесь бывал Толстой. Последняя казацкая экспедиция отправилась на поиски этой легендарной земли в 1898 году.

Староверы — это остатки великого русского раскола. Когда Петр I строил Санкт-Петербург, его патриарх Никон взялся за реформирование Русской православной церкви, чтобы очистить ее от язычества и несоответствий с греческим православием. Были изменены ритуалы и церемонии, а также произношение имени Христа. Креститься стали тремя пальцами вместо двух. (На самом деле церковная реформа патриарха Никона была проведена при царе Алексее Михайловиче, в 1650-60-е гг., — прим. ИноСМИ).

Раскольники взбунтовались. Они заявили, что религиозные ритуалы святы. Их изменение равноценно превращению стиха в прозу. Смысл, может, и останется, но стихотворение перестанет существовать.

Назвав себя приверженцами истинной веры, эти люди отказались от петровских реформ. Российское государство стало безжалостно преследовать их. Староверы тысячами сжигали себя, запершись в деревянных храмах и не желая переходить в новую веру. Они разбились на десятки соперничавших между собой клиров, а самые радикальные старообрядцы, называвшие себя беспоповцами или священства не приемлющими, начали обходиться вообще без священников.

Накануне революции староверы составляли примерно 20 процентов населения России. Тогда говорили, что если бы их отлучение от церкви было отменено, половина крестьян страны перешла бы в эту анархическую деревенскую веру без священников, в которой существовало самоуправление, осуществляемое на сходах. Сегодня староверов в мире осталось всего около двух миллионов, причем большинство проживает за рубежом. А из числа беспоповцев нескольких десятков тысяч живут в самых удаленных лесах Сибири.

Например, в Тыве. Эта земля похожа на ковбойское кино, в котором потерялся белый человек. Когда-то Тыва была самым уединенным в мире государством, которое Советский Союз в 1944 году аннексировал, а все остальные забыли. Коренные жители здесь азиаты, тесно связанные с соседней Монголией, но говорящие на тюркском языке.

У красных были великие планы по модернизации Тывы. Но сегодня здесь нет ни железной дороги, ни воздушного сообщения с Москвой. Проезжая по ведущей на юг дороге, встречаешь лишь сгоревшие избы и пьяных тывинских всадников, которые пристают к проезжающим водителям. Столица Тывы Кызыл состоит в основном из деревянных домов и кишит знахарками и шаманами. Славян здесь менее 20 процентов, и их количество быстро сокращается.

Но в самых диких и уединенных краях Тывы живут русские — примерно тысяча или около того староверов-беспоповцев. К их деревушкам не ведут дороги. Надо ехать на юг пять часов. Затем вы сворачиваете на горную лесную дорогу. Чтобы проехать дальше, вам придется дважды пересечь петляющий Енисей. Староверам такое уединение по душе. У них есть паром для переправы, и тывинцы к ним попасть не могут.

В тот вечер мы пересекли Енисей на маленьком плоту, пробиваясь через резкие порывы ветра. Я вернулся в прошлое в машине времени. Деревня носит название Эржей. Это одна из четырех староверческих деревень в верховьях Енисея. Они не соединяются между собой дорогами, и сообщение осуществляется только по воде. Чем дальше идешь по реке, тем более строгой и фундаменталистской становится их вера — до тех пор, пока не уткнешься в разбросанные крестьянские дворы, где люди вообще отказываются от многочисленных удобств современного мира. В Эржее нет телевидения, нет интернета и почты, нет канализации, водопровода и газет. С некоторыми современными технологиями старообрядцы смирились — у них появились мобильные телефоны, прочные старые советские внедорожники и электрическое освещение. Но деревенская жизнь у этих людей не претерпела особых изменений.

В то утро я познакомился с приятной старушкой в зеленом платке по имени Екатерина. Она отзывалась о Петре I так же, как о нем на протяжении столетий говорили все староверы — как о дьяволе. «Он привез в Россию табак, картошку и ересь». Он был библейским змеем-искусителем. Все, что пошло в России не так, староверы ставят в вину Петру. Опасная техника, опасные западные идеи — во всем этом виноват только он. «Петр причинил зло России».

Все дома в деревне деревянные, в каждом дворе есть свирепые псы и корова. Местные староверы, как сокровище, хранят иконы Богородицы в металлических окладах, передаваемые из поколения в поколение на протяжении веков. Иконы стоят на маленьких самодельных полочках, а лики святых взирают на тесные спальни. Они прибыли в Тыву вместе со староверами с Урала и из центральной Сибири — из «России», как говорят старообрядцы.

Я весь вечер ел за простым столом и общался с этими людьми. Они расспрашивали обо мне. «Скажи, а в Лондоне женщины ходят по ягоды?» Я расспрашивал про них. Все женщины в деревне ходят в платках. У мужчин — длинные бороды. Едят они только своими собственными столовыми приборами. Дети до сих пор ходят в школу за три километра, перебираясь через реку. Дорога петляет по лесу, и иногда они видят там медведей. Когда я был там, деревенские заметили волка. Матери встревожились.

В долине работы нет. Нет никакой промышленности. Но все люди заняты. Женщины ведут домашнее хозяйство, ухаживают за коровами и доят их. Мужья охотятся. Каждую зиму они на три месяца уходят в лес, чтобы бить белку, соболя, охотиться на медведя и на рысь. Меха они продают русским и китайским торговцам, которые приезжают к ним в деревню и ходят по домам.

Такими русские деревни были всегда. Но долина староверов уже не та. Русское село больше не вымирает. Оно уже умерло. В деревнях стоят наполовину утонувшие в грязи избы с выбитыми стеклами. Сами деревни брошены, и живут там лишь старики да алкоголики. Пьяницы бормочут что-то на перекрестках. Повсюду валяется хвоя, бродят одичалые собаки. Есть такие места, где лесной зверь почти не боится человека.

В долине староверов остались последние живые русские деревни. Никогда я не встречал так много русских детей. Или новых деревянных изб. Ни разу за две недели пребывания в Эржее я не видел пьяного. Русская чума пьянства обошла эти деревни стороной. Конечно, выпившие там были, это чувствовалось по их дыханию. Я встречал мужчин с шишковатыми красными носами, слышал о больной семейной паре, живущей на берегу Енисея и все свои деньги тратящей на брагу. Но алкоголь там не является всеобщим бедствием.

У беспоповцев был когда-то строгий запрет на все виды водки. Но потом они начали делать послабления. Однако староверы строго соблюдают длящиеся месяцами посты, когда употреблять спиртное не разрешается. Такие посты длятся примерно три месяца в году.

Никто точно не знает, почему в России развилась эта эпидемия алкоголизма. Писатель Оливер Буллоу (Oliver Bullough) считает, что причина связана с доверием. Сталинская кампания по объединению крестьян в колхозы и по отрыву их от православной веры лишила русских и земли, и самобытности. А лагеря и политическая полиция разъединили их. СССР уничтожил деревню как единицу российского общества еще задолго до того, как уничтожил себя. Образовавшуюся пустоту заполнила водка.

Именно от этого бежали староверы. Первая волна беженцев с Урала в 1920-е годы присоединилась к следопытам, искавшим в независимой Тыве Беловодье. Вторая волна последовала из центральной Сибири в 1960-х годах, когда Никита Хрущев снова начал войну против Бога.

А долина староверов осталась нетронутой. Их никто не коллективизировал, и власть здесь присутствовала лишь номинально. Их объявили государственными охотниками, и на практике это означало, что мужчины получали зарплату, бесплатное оружие и патроны, а взамен сдавали государству шкурки. Староверам было сказано, что они выполняют срочный заказ на меха из Англии, и их оставили в покое в густой как джунгли сибирской тайге.

Жизнь в деревне власти игнорировали. Благодаря этому староверы могли поддерживать и сохранять свои традиции и жизненный уклад. Неясно, почему долину пощадили — наверное, потому что к 1950-м годам у советского государства появился цинизм и имперские замашки. Оно включило Тыву в свой состав, и его вполне устраивало то, что в невероятно удаленной, но стратегически важной долине вдоль по течению реки, ведущей в Монголию, живут белые люди.

Вероятнее всего, это было связано еще и с тем, что в деревнях у староверов не было священников. Некого было арестовывать. Многовековая практика молитвы внутри дома помогала староверам избегать пристального внимания КГБ. Важно и то, что деревни и крестьянские заимки располагались в верхнем течении Енисея в таких труднодоступных местах, что управлять людьми без массовых депортаций было просто невозможно.

Партия так и не смогла отыскать в тайге старообрядческие монастыри, скиты и отшельников, к которым обращались деревенские жители. Советские геологи со времен революции и до 1980-х годов находили в Сибири семьи и целые деревни староверов, которые не общались с другими русскими.

У меня возникло чувство доверия и гордости за Эржей. Вечера я проводил за блинами с чаем из лесных трав, беседуя со старушками. Старшее поколение в деревне по-прежнему отказывается от любой техники — от моторов, света, сотовых телефонов — от всего. Дома у них украшены занавесками, пластиковыми картинками лесов и разными деревянными безделушками. Они с улыбкой говорили мне: «Мы знаем, где живут таежные семьи. Те, что скрываются сотни лет. Знаем, но тебе не скажем».

В тот день мужчины готовились идти в тайгу. Я готовился в поход с длиннобородым Федей. Ему 58 лет. У него было две стычки с государством, после чего Федя страшно боится всего, что происходит за пределами долины. Первый случай был в 1973 году, когда его взяли в армию и отправили служить на Камчатку. «Тюремные лагеря…даже медведи там были в тюремных лагерях».

Второй случай произошел в 2007 году. Заехав на своем УАЗике за гору, он попал в руки милиции, которая арестовала его за «терроризм». Гаишники обнаружили у него в багажнике целый арсенал незарегистрированных охотничьих ружей. Федю на несколько недель заперли в камеру вместе с шестью алкоголиками, с которыми он так и не сумел поладить.

Я был не первым чужаком, отправившимся на охоту со староверами. Три года тому назад у них в деревне появился бельгиец со сверкающими часами, симпатичной женой и переводчиком. Он хотел убить медведя. Староверы занервничали. В это время года медведи спят. Чтобы добраться до ближайшей берлоги, надо было как минимум неделю идти туда, причем четырем охотникам с тремя санями. И это не говоря уже о собаках. Бельгиец осклабился: «Прекрасно. Я заплачу».

Это была маленькая берлога. Охотники сделали несколько предупредительных выстрелов и послали внутрь собак. Они пытались отогнать от берлоги жену бельгийца, которая надела на охоту солнечные очки. «Моя жена не боится!» — рявкнул иностранец. Она фотографировала, пока он одну за другой вгонял четыре пули в перепуганного зверя. Той ночью в деревне они развлекались, выпив бутылку шампанского. Староверам бельгийцы ничего не предложили. Но деревенские сохранили бутылку — как подсвечник.

Федя год назад водил в тайгу иностранца, и ощущения от этого у него были неоднозначные. Этот финн был профессиональным золотоискателем из какой-то транснациональной компании. Но в тайге у него начался длительный приступ паралитической депрессии. Он отказался разговаривать, а потом и есть.

Федя запаниковал, испугавшись, что финн умрет, и приказал возвращаться в Эржей. В качестве извинения золотоискатель подарил Феде секретную карту компании с нанесенными на нее золотыми жилами. Но она была на финском. Федя пытался ее расшифровать, но не нашел в Тыве ни одного человека со знанием финского языка.

Наш УАЗ был готов к охоте. Мы сложили туда ружья, дробовики, патроны, капканы и мешок сухарей. Взяли Фединого внука и двух собак. Затем поехали вдоль берега Енисея. На каждом повороте нас заносило, каждый ухаб давал хорошую встряску. Но из колеи машина просто не могла никуда деться.

Старик и мальчик рассказывали мне про медведей. 15-летний подросток видел одного по дороге в школу. Федя же за свою жизнь убил семерых и теперь предавался воспоминаниям. Внук внимательно слушал. Он хотел быть охотником, как и все мальчишки в Эржее. Его будущее было в тайге, а не в классе. Но на сей раз мы ехали охотиться не на медведя. Нам была нужна рысь. Мы мечтали о ее золотистом мехе. Мы хотели поймать самого хитрого лесного зверя.

Охотники называют эти три месяца в тайге «сезоном». Охотничьи трофеи бывают разные, но обычно это три рыси, 40 соболей и 300 белок. Если повезет, то за эти шкурки они могут получить до 10 000 фунтов стерлингов. Пять тысяч они отдают женам на домашнее хозяйство. Остальное откладывают, чтобы купить ружья и патроны на следующий сезон. Вот почему Федя хотел поймать рысь: есть китайцы, готовые заплатить до 300 фунтов за шкуру.

Еще двадцать километров, и дорога закончилась. Следующие 20 километров мы шли на лодке. Реки это шоссейные дороги Сибири. Зимой охотники трясутся по ним на своих джипах. Но вода еще не замерзла. Пока Федя заводил мотор своей деревянной лодки, мимо нас проплывали льдины.

Вот она — тайга. Но возникает ощущение, что этот ландшафт ты уже видел миллионы раз. В определенном смысле так оно и есть. Такие леса присутствую повсюду: в американских боевиках, на заставках Windows и в рекламных роликах с приглашением посетить Канаду. Горы в тайге были похожи на гигантские белые валуны, покрытые серым лишайником. Сквозь скелеты покрытых снегом деревьев со стороны Енисея проглядывало неяркое зимнее солнце.

Тайга кажется землей до начала времени. Но не староверам. Федя объяснил мне, что у каждой семьи из четырех деревень в тайге есть свой собственный участок площадью примерно 25 квадратных километров. На нем охотник охотится всю зиму.

Вблизи поселений деревьев в тайге становится все меньше, и поэтому охотники уходят все дальше и дальше вниз по течению Енисея. Они исходили тайгу вплоть до монгольской границы, которая в 200 километрах от староверческих деревень. Молодежь сегодня даже уходит за пределы долины, отваживаясь охотиться в тывинских лесах.

Слушая Федю, который рассказывал об этой охотничьей экспансии в погоне за мехами, я представлял себе, что на дворе 17-й век. Именно так создавалась Российская империя. Охотившиеся на соболя казаки забирались все дальше на восток вплоть до Тихого океана. И лишь после этого царь предъявил свои права на эти земли.

Охотничья избушка стояла прямо на берегу. Там был Роман с сыновьями, которые снимали шкурки с четырех белок. Этой избушкой пользовалась вся семья старика, а Роман был его племянником. У этого мужчины с огненно-рыжей бородой трое детей и еще больной младенец. Он пожал мне руку. Под его ломаными ногтями запеклась кровь.

Роман был одним из тех неудачников, которых русские называют «детьми лихих девяностых». В те годы государство почти полностью прекратило оказывать услуги жителям долины, а государственная помощь охотникам была отменена. Староверы снова стали жить сами по себе. Возникли проблемы со школой. Тывинские всадники начали предупреждающе стрелять в воздух, и Роман бросил школу. Ему было 12 лет, и он был нужен дома.

В избе мы поели. Она была сделана из бревен и обшита корой. Крыша просела. Мы спали на скамьях, на которые были брошены овечьи шкуры. В доме была керосиновая лампа и печка. Ее надо было постоянно топить, и мы по очереди кололи дрова. У меня это так и не получилось.

Роман охотился на рысь уже три недели. Он бродил вокруг избы, что-то бормотал себе под нос про зверя и жевал тонкие веточки. Он дошел аж до монгольских иероглифов на нижней границе снегов в горах, но нашел лишь несколько путаных следов рысьих лап.

Керосиновая лампа осветила контуры Фединого лица, когда он начал разливать похлебку, сваренную на печи. Дети играли в тени, изображая фигурки разных чудовищ на стене. Охотники едят то, что найдут в лесу. Но сегодня мы не нашли ничего. Ложки звонко гремели в старых жестяных тарелках с постным варевом.

В тот вечер старик рассказал мне, как жили его деды. Новости о начале войны пришли в долину староверов в 1941 году с запозданием, спустя несколько недель после немецкого вторжения. Они подумали, что это дело рук антихриста. Война Гога и Магога. Конец света.

Возникла паника. Затем начались самосожжения. Матери связывали своих детей, совали им в рот кляпы, а затем поджигали избы, читая молитвы. Отцы обливали себя бензином, а затем поджигали себя, исступленно вознося молитвы.

Спустя два года в долину пришла Красная Армия. Оставшихся мужчин забрали, посадили в грузовики и отправили на фронт. Большинство вернулось обратно. Но Тыва к тому времени была присоединена к СССР, и в долине установили советскую власть.

Это были последние самосожжения старообрядцев. Раньше такое случалось много раз. В 17-м веке почти 10 000 староверов сожгли себя в деревянных церквах. Говорят, что их души сегодня живут загробной жизнью в Беловодье, а правит ими белый царь.

На рассвете мне выдали ружье. Роман с сыновьями пошел вдоль берега Енисея. Мы решили углубиться в лес. Тайга это миллион оптических обманов. Когда смотришь вдаль, бесчисленные деревья сливаются, создавая единое серое полотно, которое окружает тебя. Ты вздрагиваешь, заметив пень, похожий на человека. Ты оборачиваешься и видишь то же самое, что впереди тебя — снег, чащу, березы, ели, сосны. Многократно повторяющийся ландшафт клонов.

Ты можешь лишь идти по охотничьей тропе через замерзшие болота, пробираясь под согнутыми стволами берез и мимо упавших елей с вывороченными корнями. Ты теряешь следы охотников. Ветки хлещут тебя по лицу. Устав, ты останавливаешься. Тебе хочется пить, и ты начинаешь есть снег. Но у охотников это не вызывает никакой тревоги. Ты ведь тоже оставляешь следы. И ты продолжаешь идти, хотя гораздо медленнее. Охотников не видно уже несколько часов. И вдруг они появляются, глядя на тебя.

Следы лап ведут за гребень горы. А потом в никуда. Старик остановился, чтобы покурить. Я смотрю на бесконечные деревья. Чем больше времени мы проводим вместе в тайге, тем больше он задает мне вопросов про Англию. Особенно Федю изумляет рассказ о спортивных залах. Он снова и снова просит меня объяснить, что это такое. Рассказ о велотренажере вызывает у него истерический припадок. Но в основном мы говорим о рыси.

В таежной чаще, километрах в 70 от последней заимки живут две сестры. Говорят, что они наизусть знают все Священное Писание и исцеляли больных детей, когда сами были маленькими. Они приняли обет молчания и сейчас живут в скиту. Отчаявшиеся люди добираются до них, чтобы позвонить в колокол в лесном безмолвии. Но меня охотники вести туда отказались.

Я снова отстал. На закате тайга превращается в самое красочное место в мире. За несколько часов снег меняет свой цвет от ярко-белого до золотисто-желтого и розовато-красного. Деревья тоже меняются. Из серых они становятся темно-зелеными, затем красно-коричневыми, а в конце темно-синими. Снег сверкает и искрится как миллионы алмазов. Но мне все это ненавистно. Я выбился из сил, запыхался и практически заблудился, пытаясь догнать охотников, которые приближались к рыси.

Бредя в сумерках, я пришел в ужас. Дважды я взводил курок своего ружья, когда из-за деревьев показывалась лисица. У меня возникли галлюцинации, когда я начал прислушиваться к своим скрипящим на снегу валенкам. Свет померк. Кровь застыла у меня в жилах, когда я разглядел за деревьями какие-то очертания.

Я повторял про себя: «У меня есть ружье, у меня есть ружье. Я могу убить это». Но тут у меня в голове всего на несколько секунд мелькнула мысль о том, что я не смогу стрелять достаточно быстро. Темнота была непроглядной. Я в ужасе выстрели по пню, который на секунду показался мне волком.

Ночью старика мучили кошмары. Началось все со стонов и неожиданных дерганий во сне. Затем он начал кричать. «Дедушка, пожалуйста…» Он скатился со скамьи и рыдая начал драться во сне с воображаемыми зверями. Иногда он как маленький мальчик издавал звуки ружейных выстрелов. Я лежал, стараясь не шевелиться и сдерживая дыхание, окруженный ружьями, топорами и ножами.

В то утро мы нашли свежие следы в семи километрах от стоянки. Цепочка следов шла вдоль покрытого снегом ручья. Когда это происходит, то происходит очень быстро. Охотник замер, вскинул ружье и выстрелил. Собаки визгливо залаяли. Однако рысь убежала в таежную чащу, где снег и молодая поросль человеку по пояс. Старик чертыхнулся, сорвал ветку и начал стегать собак за такую трусость и неудачу.

Мы пошли за рысью в рощу шамана. Охотники опустили стволы. В роще к березам были привязаны разноцветные лоскутки: синие, желтые, белые, красные, зеленые. Дары духам этих мест. Через рощу мы не пошли. Чуть дальше мы сделали остановку, чтобы собаки взяли след. Старик рассказал мне, что здесь много лет жил шаман. Но он умер в феврале. «Там есть отшельник-богомолец … Один из наших … Километрах в сорока. Он ест сырую рыбу и убегает прочь как олень, когда охотники подходят слишком близко».

Чем дальше мы шли по долине, тем ближе подходили к тывинским охотникам. Они охотятся иначе. Эти люди едут верхом на оленях и преследуют зверя с шестью или семью собаками каждый. Они охотятся несколько дней подряд и даже спят в седле. Когда-то возле долины жили оленеводы. Но дети уезжают в город. Там осталось всего несколько человек, живущих в глуши вместе с оленями. В прошлом у охотников были стычки с оленеводами. Староверы рады, что их становится все меньше. В тайге без них будет просторнее.

Мы уходим все дальше. Ежедневно проходим километров по 15. За все это время я останавливался лишь на 4-5 минут, чтобы отдышаться и посмотреть на солнечный свет, проглядывающий сквозь хвойные деревья. Все остальное время я внимательно смотрел, куда поставить ногу, бредя по следам охотников, и обламывал мешающие идти ветки. И мне постоянно слышался внутренний голос: «Я устал, мне хочется пить, я устал».

Когда так долго идешь в одиночестве, впадаешь в некий транс. В затылке возникает равномерный шум. Видишь новые следы рысьих лап. Потом снова ничего. Мужчины злятся. Роман рычит на меня. «Это ты виноват. Тебе надо уйти … тихо. Зверь тебя слышит».

На самом высоком гребне появилось знакомое зрелище. Небо было исчеркано белыми полосами от реактивных двигателей. Десятки белых полос. По тайге разносился звук моторов, как будто мы подходили к Хитроу. Меня этот звук успокоил. Мы находились в 1000 километров от ближайшего международного аэропорта, однако долина лежит прямо по курсу лайнеров, летящих из Пекина.

Я пытался считать звуки летящих над нами «боингов» и «аэробусов», насчитывая порой 50 самолетов, но всякий раз сбивался со счета. Охотники тоже внимательно смотрели на них. Китайские 747-е в небе над русским средневековьем. «Они стали так много летать, может, лет 15 тому назад», — сказал Федя. Самолеты казались далекими и какими-то чужими, как инопланетные космические корабли.

Снова наступила ночь. Через оконные щели в избу проникал холод. Горящие в печке дрова потрескивали и плевались смолой, и под этот звук мальчишки заснули. Бодрствовали одни мужчины. Роман достал пластиковую бутылку, глотнул из нее и передал дальше по кругу. Старик при виде этого вздохнул.

«Я убью рысь». Роман смотрел на меня, но я не мог разглядеть его лицо. «Я убью ее». Он подвинулся ко мне, изо всех сил дернул шкуру, на которой я сидел, и пробормотал: «Я сдеру с нее шкуру».

Роман опаздывал. Три недели тому назад в деревню приехал китайский торговец. Устроившись возле большого хлева, он раздавал коробки с чаем и обещал 700 долларов каждому, кто в течение месяца сможет добыть для него шкуру рыси. «Мне нужны эти деньги», — сказал Роман.

Самогон творит странные вещи. Старик снова начал рассказывать о Беловодье, однако Роман его не слушал. «Это где-то на севере». Он передал Феде бутылку и начал снова бормотать что-то про рысь. Какая она сильная, какая красивая.

Бутылку мы прикончили. Охотники рассказывали истории про китайцев: как они размалывают рысьи зубы, делая добавки для чая, и как они втыкают себе в головы иголки, когда пьют этот чай. Как они спят, сжимая мех рыси между ног для большей плодовитости. Как в Китае есть целые города, где люди живут в стеклянных домах и три раза в день едят гамбургеры.

Я пил, лицо у меня все больше краснело, и я как параноик начал в чем-то подозревать охотников с их ружьями, которые висели у выхода. Я вышел наружу и посмотрел вверх на звезды. Их было так много, но я не мог вспомнить, какая из них как называется.

Утром мы вышли еще затемно. Но я не увидел, как прекрасный хищник бросается в заросли, как он бежит по глубокому снегу. Как спотыкается, будто ударенный гирей. Я не слышал бросившихся за рысью собак, которые скулили и лаяли на кровь. Я не видел, как вторая пуля прикончила эту мощную, но незадачливую красоту.

Роман убил рысь. В тот вечер, когда я вернулся голодный в избу, он вытащил черный полиэтиленовый пакет и вывалил из него шкуру зверя. Она со стуком упала на пол. «Смотри. Вот она. Мы убили ее для тебя».

Снаружи радовались собаки, хрустя гибкими костями рыси и ссорясь из-за ее внутренностей. С рыси сняли шкуру, но голову оставили. Ее набили ватой, и она торчала из ее глаз. Я взял рысь за шею и встряхнул ее. Она была такая мягкая и нежная. Мои пальцы ощутили сухожилия и кости внутри шкуры. Мне захотелось бросить ее. Ведь она была живая.

Источник перевода


January 22nd, 2014
5:01 PM
There are so many subjective opinions, no research behind, if there was then it was very basic. I am very disappointed to read only onesies story. No history of Tuva and. Tuvans who have suffered a great deal and have survived all these Chinese and Russian empires to still come out with their language and culture. This is just a shallow non objective description. A waste of time.

January 21st, 2014
11:01 PM
I am Russian. It is completely outrageous to read things like this: «While Peter the Great was building St Petersburg, his Patriarch Nikon set out to reform the Russian Orthodox Church, to purge it of paganism and inconsistency with Greek Orthodoxy. Rituals and the spelling of Christ were modified. The way men crossed themselves was changed». Dear author: before writing something, it’d be good to learn a thing or two about the subject. To look at Wikipedia, for example. While Peter the Great was building St. Petersburg (1703), Patriarch Nikon was 22 years as dead. He died in 1681. Patriarch Nikon reforms were made in 1654, when Peter the Great wasn’t even born yet. He was born in 1672, nominally became a Tsar in 1682, while being a 10-years boy.
Victoria Peemot

January 21st, 2014
7:01 PM
The author is a narrow-minded racist. Demonizing one ethnic group and pushing it down several times in one text. Remains Douglas Carruthers who visited Tuva 100 years ago, had Russian guides and made same conclusions.
Vladimir Ivanov

January 21st, 2014
9:01 AM
so beatiful places, I know. Last summer I and my friends have made a rafting through this river. It was fantastic. We have visited Erjei also, but only for a few hours.
William MacDougall

January 3rd, 2014
12:01 PM
Patriarch Nikon was not Peter «the Great’s» Patriarch; he pre-dated Peter’s rule, and Peter abolished the Patriarchate..

Об авторе old believers

Old Believers and Old Ritualists Join us if you want to make our Old Believer and Old Rite Church pure! Paul, Max and all our faithful team
Запись опубликована в рубрике Russia, United Kingdom с метками , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

3 комментария на «Hunting with the Old Believers»

  1. Vladimir Borg:

    Contact me !
    Rev. Vladimir
    paul-goran.borg80@mail ru

  2. Vladimir Borg:

    My e-mail : paul-goran.borg
    Im Old Believers !
    Contact me !

  3. Paul-Göran Vladimir Borg:

    Please contact me. Im Orthodox priest but I will now registered me some OLD BELIEVERS !
    I living in Finland.
    Paul-Göran VLADIMIR Borg

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:


Для комментария используется ваша учётная запись Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )


Connecting to %s